Второе. Сама по себе уступка будущего требования возможна и потому не доказывает логической невозможности всей модели. Но допустимость сделки с будущим правом еще не объясняет, почему такая сделка подтверждает уже состоявшееся несение расходов и в каком размере. Именно этот переход в рассуждении КС остается недостаточно обоснованным. Ахиллесу обещают возмещение после несения расходов, а расходы признают понесенными благодаря передаче права на предстоящее возмещение: черепаха всякий раз оказывается на следующий юридический шаг впереди.
Более последовательный путь потребовал бы прямо обсудить, достаточно ли для возмещения возникновения действительной обязанности оплатить уже оказанные услуги, даже если она еще не исполнена. Тогда основанием служило бы самостоятельное обязательство доверителя перед представителем, а не передача требования, существование которого обосновывается той же передачей.
Тут опять с практической точки зрения неизбежно приходим к выводу, что положение проигравших юристов явно более завидное. У них никакого «подмеса» процессуального права не происходит и проигравшая сторона должна будет по условиям соглашений выплатить все предусмотренное соглашением, как изначально договорились. «Битый небитого везет», чем хуже, тем лучше! Парадокс, однако.
Третье. Происходит несовпадение договорного вознаграждения и присуждаемой компенсации. КС считает, что по общему правилу предложенной модели разницу несет представитель, принявший требование вместо оплаты; соглашение может предусмотреть иное, хотя для такого залихватского суждения явно недостаточно аргументов. Почему это при драке двух панов, ущерб должен нести холоп/адвокат (причем тот, который победил в процессе)? И это, еще не обсуждая более редкий, но все-таки существующий вариант, когда сторона победила, но в силу ст. 111 АПК судебные расходы как процессуальная санкция будет взыскана с нее же. Тут как поступать суду? «Кто на ком стоял?! Извольте выражаться яснее».
Более того, это решение порождает следующий вопрос. Допустим, услуги стоят по соглашению 300 тыс. руб., а суд признает разумными 80 тыс. руб. Если уступка полностью прекратила обязательство доверителя, оставшиеся 220 тыс. руб. представитель утрачивает. Если доверитель должен доплатить разницу, уступка не полностью освобождает его от финансирования помощи. Между тем постановление не дает никаких критериев определения объема погашенного обязательства при различных условиях соглашения.
Неясность усиливается другим рассуждением КС. На с. 15 Суд допускает сохранение обязанности доверителя оплатить услуги при нарушении обязанности передать действительное требование:
«Основанием для оплаты в таком случае будет нарушение доверителем обязанности по уступке требования, отвечающего условию о его действительности». Кроме того, КС в своих рассуждениях как будто не замечает, что рынок этих свободных уступок весьма лимитирован только одним покупателем/цессионером, а именно его представителем. При таком положении и практическом так сказать удобстве, нельзя не заметить обход закона, а если говорить жестче, то заключили мнимо-притворную сделки. Одна из них само соглашение в части оплаты вознаграждения является мнимой (поскольку, как сказал бы Каневский «денег платить конечно никто не собирался», а в части цессии – притворной, поскольку она заключена для того, что представитель мог получить свой гонорар сразу с процессуального оппонента, хотя уступаемое право требования возникает у цедента/доверителя из публичного-процессуального основания (возмещение судебных расходов) и схлопывается с его долгом перед своим представителем.
Где проходит граница между риском уменьшения взыскания, принятым представителем, и передачей требования, за действительность которого отвечает доверитель? Уменьшение расходов по критерию разумности, отказ вследствие отсутствия связи с делом и отказ во взыскании «гонорара успеха» имеют разные основания. Для распределения потерь между доверителем и представителем эти различия принципиальны, но в постановлении они не получили завершенного объяснения.
Еще одна и возможно самая глобальная (политико-правовая) проблема — создание высшим судом зависимости собственного вознаграждения представителя от судебного усмотрения. Контроль разумности расходов обычно определяет, какую часть затрат доверителя должен компенсировать его оппонент. В предложенной модели тот же контроль непосредственно определяет, сколько получит за свою работу сам представитель.
Суд из органа, распределяющего расходы между сторонами, фактически становится определяющим субъектом в вопросе об экономическом результате профессиональной деятельности представителя. Возникает структурный риск зависимости: представитель спорит с судом, обжалует его акты, настаивает на неудобных процессуальных решениях, одновременно зная, что размер его оплаты будет зависеть от судебной оценки.
Добровольное принятие такого риска имеет значение, но не исчерпывает вопроса о профессиональной независимости. Полномочие суда ограничивать сумму, взыскиваемую с оппонента, само по себе не должно превращаться в полномочие определять цену юридической помощи в отношениях представителя с доверителем, чем оно неизбежно станет в случае расширения практики взыскания судебных расходов. Независимость суда и самостоятельность/автономность представителя предполагают сохранение этой границы. Постановление подробно защищает доступность помощи для доверителя, но институциональные последствия выбранной модели для представителя (как процессуальной фигуры и субъектов экономической деятельности (по данным статистики их более 300 тыс. человек) практически не обсуждает.
Всё сказанное явно демонстрирует тот факт, что КС, ответив на один довольно частный, хоть и важный практический вопрос, открыл такой ящик Пандоры, что даже страшно представить, что оттуда вылетит и чем это закончится. Остается лишь, надеяться, что это произошло случайно, а не как сигнал для того, чтобы установить руками судей прейскурант правовой помощи.
Более последовательный путь потребовал бы прямо обсудить, достаточно ли для возмещения возникновения действительной обязанности оплатить уже оказанные услуги, даже если она еще не исполнена. Тогда основанием служило бы самостоятельное обязательство доверителя перед представителем, а не передача требования, существование которого обосновывается той же передачей.
Тут опять с практической точки зрения неизбежно приходим к выводу, что положение проигравших юристов явно более завидное. У них никакого «подмеса» процессуального права не происходит и проигравшая сторона должна будет по условиям соглашений выплатить все предусмотренное соглашением, как изначально договорились. «Битый небитого везет», чем хуже, тем лучше! Парадокс, однако.
Третье. Происходит несовпадение договорного вознаграждения и присуждаемой компенсации. КС считает, что по общему правилу предложенной модели разницу несет представитель, принявший требование вместо оплаты; соглашение может предусмотреть иное, хотя для такого залихватского суждения явно недостаточно аргументов. Почему это при драке двух панов, ущерб должен нести холоп/адвокат (причем тот, который победил в процессе)? И это, еще не обсуждая более редкий, но все-таки существующий вариант, когда сторона победила, но в силу ст. 111 АПК судебные расходы как процессуальная санкция будет взыскана с нее же. Тут как поступать суду? «Кто на ком стоял?! Извольте выражаться яснее».
Более того, это решение порождает следующий вопрос. Допустим, услуги стоят по соглашению 300 тыс. руб., а суд признает разумными 80 тыс. руб. Если уступка полностью прекратила обязательство доверителя, оставшиеся 220 тыс. руб. представитель утрачивает. Если доверитель должен доплатить разницу, уступка не полностью освобождает его от финансирования помощи. Между тем постановление не дает никаких критериев определения объема погашенного обязательства при различных условиях соглашения.
Неясность усиливается другим рассуждением КС. На с. 15 Суд допускает сохранение обязанности доверителя оплатить услуги при нарушении обязанности передать действительное требование:
«Основанием для оплаты в таком случае будет нарушение доверителем обязанности по уступке требования, отвечающего условию о его действительности». Кроме того, КС в своих рассуждениях как будто не замечает, что рынок этих свободных уступок весьма лимитирован только одним покупателем/цессионером, а именно его представителем. При таком положении и практическом так сказать удобстве, нельзя не заметить обход закона, а если говорить жестче, то заключили мнимо-притворную сделки. Одна из них само соглашение в части оплаты вознаграждения является мнимой (поскольку, как сказал бы Каневский «денег платить конечно никто не собирался», а в части цессии – притворной, поскольку она заключена для того, что представитель мог получить свой гонорар сразу с процессуального оппонента, хотя уступаемое право требования возникает у цедента/доверителя из публичного-процессуального основания (возмещение судебных расходов) и схлопывается с его долгом перед своим представителем.
Где проходит граница между риском уменьшения взыскания, принятым представителем, и передачей требования, за действительность которого отвечает доверитель? Уменьшение расходов по критерию разумности, отказ вследствие отсутствия связи с делом и отказ во взыскании «гонорара успеха» имеют разные основания. Для распределения потерь между доверителем и представителем эти различия принципиальны, но в постановлении они не получили завершенного объяснения.
Еще одна и возможно самая глобальная (политико-правовая) проблема — создание высшим судом зависимости собственного вознаграждения представителя от судебного усмотрения. Контроль разумности расходов обычно определяет, какую часть затрат доверителя должен компенсировать его оппонент. В предложенной модели тот же контроль непосредственно определяет, сколько получит за свою работу сам представитель.
Суд из органа, распределяющего расходы между сторонами, фактически становится определяющим субъектом в вопросе об экономическом результате профессиональной деятельности представителя. Возникает структурный риск зависимости: представитель спорит с судом, обжалует его акты, настаивает на неудобных процессуальных решениях, одновременно зная, что размер его оплаты будет зависеть от судебной оценки.
Добровольное принятие такого риска имеет значение, но не исчерпывает вопроса о профессиональной независимости. Полномочие суда ограничивать сумму, взыскиваемую с оппонента, само по себе не должно превращаться в полномочие определять цену юридической помощи в отношениях представителя с доверителем, чем оно неизбежно станет в случае расширения практики взыскания судебных расходов. Независимость суда и самостоятельность/автономность представителя предполагают сохранение этой границы. Постановление подробно защищает доступность помощи для доверителя, но институциональные последствия выбранной модели для представителя (как процессуальной фигуры и субъектов экономической деятельности (по данным статистики их более 300 тыс. человек) практически не обсуждает.
Всё сказанное явно демонстрирует тот факт, что КС, ответив на один довольно частный, хоть и важный практический вопрос, открыл такой ящик Пандоры, что даже страшно представить, что оттуда вылетит и чем это закончится. Остается лишь, надеяться, что это произошло случайно, а не как сигнал для того, чтобы установить руками судей прейскурант правовой помощи.